Ссылка для цитирования: Новиков В.И. Опыт сопряжения бахтинской эстетики и теоретико-литературных идей Тынянова // Меди@льманах. 2025. № 6 (131). С. 98−104. DOI: 10.30547/mediaalmanah.6.2025.98104
УДК 82:001.8-021.272
DOI: 10.30547/mediaalmanah.6.2025.98104
EDN: SNAHQE
© Новиков Владимир Иванович
доктор филологических наук, профессор кафедры литературно-художественной критики
и публицистики факультета журналистики
МГУ имени М.В. Ломоносова
(г. Москва, Россия), novikovu@yandex.ru
М.М. Бахтин и Ю.Н. Тынянов – мыслители очень разные, и их отношение друг к другу в контексте истории литературной науки ХХ в. – это методологическое противостояние. Теоретический пафос Юрия Николаевича Тынянова был, по сути, далек от традиции философской эстетики, к которой принадлежал Бахтин. А Михаил Михайлович Бахтин в легендарной книге «Формальный метод в литературоведении», вышедшей под именем П.Н. Медведева (Медведев, 1928) немало полемических стрел направляет по тыняновскому адресу. Они касались принципиальных положений книг «Проблема стихотворного языка», статей «Литературный факт» и «О литературной эволюции». Но теперь, почти сто лет спустя, мы можем оценить, насколько глубоко понимал Бахтин имманентную логику тыняновской теории, как прицельно он вычленял доминанту мысли оппонента. В своей полемике он выходил на важнейшие теоретико-литературные вопросы. На такие вопросы возможны разные и притом взаимоисключающие ответы. Критическим было и отношение Бахтина к творчеству Тынянова-прозаика: начиная с негативной оценки романа «Кюхля» в лекции 1925 г. (Бахтин, 2000: 410–411).
Что касается Тынянова, то его высказываний о Бахтине сохранилось немного. В конце 1920 гг. он, согласно устному свидетельству В.А. Каверина, утешал В.Б. Шкловского, огорченного критическими суждениями о нем в книге «Формальный метод в литературоведении». А когда автору настоящей статьи довелось работать с В.А. Кавериным над книгой о Тынянове «Новое зрение», где нам принадлежат теоретические главы (Каверин, Новиков, 1988: 56–141, 152–187), возник вопрос: как в целом реагировал Тынянов на книгу «Формальный метод в литературоведении»? Каверин отвечал, что в то время, после выхода романа «Смерть Вазир-Мухтара», Тынянов больше думал о своих прозаических планах и к критическим публикациям о формализме относился с хладнокровным равнодушием.
С тех пор произошло два значимых для нашей филологической культуры события: в 1924 г. вышла тыняновская «Проблема стихотворного языка» и в том же году написана статья Бахтина «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве», предназначавшаяся для журнала «Русский современник», но увидевшая свет лишь в 1975 г. в составе авторского сборника «Вопросы литературы и эстетики: исследования разных лет» (Бахтин, 1975). Тыняновская книга и бахтинская статья (проникнутая внутренней полемикой с «материальной эстетикой», то есть, по сути, с опоязовским теоретическим духом1) – два полюса литературно-эстетического сознания середины 1920 гг. Напряжение между этими полюсами – главный теоретический нерв той эпохи.
Думается, современная теория литературы, современная литературная эстетика могут сегодня использовать саму энергию тогдашнего противостояния. Тыняновскую и бахтинскую теории невозможно просто соединить, но можно и нужно связать более сложным способом, который мы предлагаем обозначить русским словом «сопряжение». Оно встречается в одном из идейно-кульминационных моментов романа Л.Н. Толстого «Война и мир»:
«“…Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? – сказал себе Пьер. – Нет, не соединить. – Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли – вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо!” – с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.
– Да, сопрягать надо, пора сопрягать»2.
«Сопряжение» – термин, существующий в разных отраслях. Для наших целей, пожалуй, больше всего подходит значение «плавный переход одной линии в другую». И бахтинская, и опоязовская система (их соотношение исследовалось, в частности, П. Стайнером (2019) и др.) отличаются векторностью, прямизной, их простое соединение, сложение невозможно. Бесплодной была бы попытка задним числом «помирить» Бахтина и опоязовцев, установить некий компромисс между их стратегиями. Но сопряжение может быть обретено не в прошлом, а в настоящем, не внутри двух разнородных систем, а в нашей сегодняшней научной системе – при условии достаточной плавности переходов.
При этом стоит учитывать, что из всех опоязовцев Тынянов был наименее категоричен и ригористичен. Этим он отличается от своих единомышленников В.Б. Шкловского и Б.М. Эйхенбаума. Сами понятия «формализм» и «формалисты» нам представляются не вполне точными, если в них автоматически включается Тынянов, который этими словами пользовался скупо, предпочитая слова «Опояз» и «опоязовский». А в написанных в 1928 г. совместно с Р.О. Якобсоном тезисах «Проблемы изучения литературы и языка» содержится призыв отмежеваться от «схоластического “формализма”» (Тынянов, 2002: 205). Может быть, более корректными были бы выражения «формализм и Тынянов», «формалисты и Тынянов». Из тройки лидеров Опояза, думается, именно Тынянов в наибольшей степени соприкасался с теми аспектами, которые разрабатывались Бахтиным, – вследствие наибольшей гибкости мысли, внутренней диалогичности и способности к творческому перевоплощению, к погружению во внутренний мир другого. Как теоретик Тынянов разделял антифилософский пафос Опояза: «Мы обошлись без гейста немцев» (Тынянов, 1977: 536), – писал он Шкловскому, нарочито-иронически искажая произношение немецкого слова geist («дух»). Однако как прозаик и автор «Смерти Вазир-Мухтара» и «Восковой персоны» Тынянов был весьма философичен, эти произведения проникнуты экзистенциальным ужасом, глубоко трагическим духом («гейстом», если угодно!). Тыняновская философская концепция «история как трагедия» еще нуждается в глубоком осмыслении и применении к русской и мировой исторической реальности XIX–XXI вв.
В любом случае сопряжение двух научных миров поможет обрести новые исследовательские приемы анализа и интерпретации, упрочить теоретическую базу изучения истории литературы. При всей разности позиций Бахтина и опоязовцев у них была общая особенность – решительное противопоставление материала искусства и собственно эстетического фактора. У Тынянова и его единомышленников, избегавших самого слова «эстетика», материалу противополагались «прием», «конструкция», «стиль». Бахтин разрабатывал противоположение материала и «эстетического объекта». Материал как дотворческая реальность любого художественного произведения – важнейшая категория эстетического мышления. Границы между материалом и эстетическим объектом могут быть исторически подвижны, однако сама противопоставленность «материального» и эстетического – вечное свойство искусства, в том числе искусства словесного, литературы. Тыняновская формула литературы «динамическая речевая конструкция» в значительной мере эквивалентна бахтинскому «эстетическому объекту» применительно к литературе. Подлинно эстетическая рефлексия невозможна без осознанного или интуитивного проведения границы между материалом произведения и его художественной формой. Замечательная бахтинская формула «войти творцом в видимое, слышимое, произносимое и тем самым преодолеть материальный внетворчески-определенный характер формы» (Бахтин, 1975: 58), по сути, созвучна тыняновскому научно-литературному пафосу.
В этом смысле и Бахтин, и Тынянов как носители ценностного мышления противостоят позднейшим «неклассическим» релятивистским теоретическим моделям, где нет места ответственной аксиологии и ориентации на познание объективных исторических закономерностей.
В комментарии к сборнику тыняновских работ «Литературный факт» (1993, повторено в издании под названием «Литературная эволюция» в 2002 г.) автором настоящей статьи эксплицировано тыняновское понимание материала как такового: «Материал – вся дотворческая реальность художественного произведения: его житейская или историческая основа; круг отразившихся в нем абстрактных идей; совокупность воссозданных автором внеэстетических эмоций, природных и предметных реалий; язык в его лингвистической определенности» (Тынянов, 2002: 475).
В 2006 г. это определение было сочувственно процитировано А. Ренфрю в переводе на английский язык (Renfrue, 2006: 419). А. Ренфрю резонно усматривает здесь «момент, в котором его прямое сравнение с Бахтиным становится продуктивным». Да, при всех методологических и терминологических оттенках бахтинское и тыняновское понимание соотношения материал/язык объективно сближаются.
Представляется, что сегодня актуальны в первую очередь моменты сходства между бахтинской и тыняновской системами. Тыняновское определение литературы как «динамической речевой конструкции» – своеобразный эквивалент бахтинского «эстетического объекта». Можно говорить и о координации опоязовской идеи «противоречия» («отталкивания») с бахтинской категорией диалога.
Зоной наибольшего соприкосновения бахтинского и тыняновского миров является то литературное пространство, что было обозначено Бахтиным как чужое слово. Важнейшая разновидность чужого слова – литературная пародия, с исследования которой начал свой научный путь Тынянов, причем обратившись к творчеству Ф.М. Достоевского, к пародийному диалогу этого писателя с Н.В. Гоголем. Пародией – и в узкоконкретном, и в широком смысле – постоянно интересовался Бахтин.
Пародия воспринималась и литературным, и научным большинством как жанр второстепенный и маргинальный (в известном смысле такое отношение к пародии бытует и теперь). Широко представлено было и вульгарно-социологическое понимание пародии как формы «классовой борьбы». Тынянов и Бахтин (каждый по-своему) осмыслили пародию как важный эстетический феномен, своеобразную эвристическую модель литературы как таковой. Имена Тынянова и Бахтина как исследователей пародии объединил в своей статье самарский филолог В.П. Скобелев (2004). Они стали главными «методологическими героями» и в нашей большой книге об этом жанре (Новиков, 1989). Главное, что сближает двух великих ученых, – убежденность в большом историческом значении пародии и пародийности. Тынянову обнаружение пародийного начала в повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» помогло выйти на стержневую идею его концепции истории и литературы. Он отмечал, что «нет продолжения прямой линии. Есть скорее отправление, отталкивание от известной точки – борьба» (Тынянов, 2002: 300). Бахтин в статье «Из предыстории романного слова» (1940) решительно утверждал: «Удельный вес в мировом словесном творчестве пародийно-травестирующих форм исключительно велик» (Бахтин, 1975: 419).
И для Тынянова, и для Бахтина пародия – реальное воплощение литературной динамики и в строе произведения, и в непрерывном эволюционном движении литературы. Тынянов открыл двуплановую природу пародии, Бахтин увидел в пародии одно из проявлений «двуголосого слова». В этом смысле они оба противостояли плоским и статичным представлениям и о пародии, и о литературе как таковой. А что особенно важно – оба видели в пародии не только негативно-разрушительные, но и позитивно-созидательные потенции. Существует расхожее представление о пародии как о способе осуждения, отрицания и даже оскорбления. Бахтин же обратился pк самим истокам жанра и пришел к выводу: «Античная пародия лишена нигилистического отрицания» (Бахтин, 1965: 421). Здесь pего поиски перекликаются с работами pО.М. Фрейденберг, особенно статьей «Происхождение пародии» 1925 года, где говорится о том, что функция средневековой обрядовой пародии – не осмеяние высокого, а «утверждение его при помощи благодетельной стихии обмана и смеха» (Из научного наследия О.М. Фрейденберг, 1973: 497).
И Тынянов, разграничивая пародийность и пародичность, увидел в пародической поэзии XIX в. позитивное отношение к травестируемым классическим образцам. По его мнению, «пародия может и не быть направлена ни на какое произведение, может и не быть направлена против. Пародия может применяться как средство, как форма. Такова ее служебная функция в политической, общественной и литературной сатире» (Мнимая поэзия, 1931: 8). Такая пародическая форма в России получила название «перепев» и дожила до начала нынешнего века.
При этом Тынянов пришел к полемическому отрицанию смехового начала в пародии: «Комизм – обычно сопровождающая пародию окраска, но не окраска самой пародийности» (Тынянов, 2002: 339), – pговорится в финале легендарной статьи «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)». Представляется все же, что само соотношение двух планов пародии неизбежно создает комический эффект, специфику которого помогает уяснить бахтинское понимание «амбивалентности» смеховой культуры, то есть нераздельное сочетание утверждения и отрицания, созидания и разрушения.
И бахтинские, и тыняновские положения о пародии и пародийности нуждаются в развитии, в активном применении к тому, что на языке современной филологической науки называется «интертекстуальностью». В широком плане речь идет о построении подлинно научной истории литературы. Труды Тынянова и Бахтина выходят за пределы «чистой» научности. Тынянов был писателем и в научных, и в критических работах. Бахтинские труды, по нашему убеждению, также являются в известной мере «литературными фактами», и Бахтина можно считать не только филологом и философом, но и писателем в высшем смысле этого слова.
У настоящего писателя имеется не просто «сумма приемов», но система творческих приемов, между которыми существует определенная иерархия. Доминантный прием неотделим от личности автора, он подчиняет себе остальные приемы и находит отражение в его творческой судьбе. Здесь опоязовская концепция приема может и должна быть обогащена бахтинским пониманием приема как ответственного поступка. Проблема личности и приема нуждается в комплексном междисциплинарном исследовании с использованием не только эмпирически-описательных, но и творческих методов – на границе науки и художественности. Так, в книгах серии «ЖЗЛ» о трех русских национальных поэтах, принадлежащих автору настоящей статьи, выявлены следующие доминантные приемы главных «героев»: Пушкин – поэтический нарратив, Блок – гармонизированный оксюморон, Высоцкий – драматизированный оксюморон. Эти приемы в каждом случае координируются со своеобразием личности и находят подтверждение в судьбах поэтов. Можно также охарактеризовать с этой точки зрения, например, Иосифа Бродского, доминантный прием которого – иронический перифраз, концентрирующий своеобразие его личности и судьбы.
Наконец, скажем о доминантных приемах «героев» данной статьи. У Тынянова это трагический анахронизм, у Бахтина – музыкальный повтор мысли. Реальным доказательством «литературности» текста является возможность его пародирования. В середине 1980 гг. автор данной статьи сочинил экспериментальные пародии на Ю.Н. Тынянова и М.М. Бахтина (а также на В.Б. Шкловского и Ю.М. Лотмана и др.). В качестве условного материала был выбран сюжет о Красной Шапочке, на фоне которого изображались индивидуальные приемы и стили литературоведов и критиков. Эти комические миниатюры первоначально были опубликованы в «Литературной газете», затем пародия на Тынянова вошла в двухтомную антологию «Советская литературная пародия», составленную Б.М. Сарновым и вышедшую в 1988 г.3, и в другие книжные pиздания. Пародия на Бахтина также перепечатывалась в книгах (Новиков, 1997: 288–289 и др.) В пародиях на корифеев литературоведения выражено позитивное к ним отношение, что в известной мере подтверждает идеи Бахтина и Тынянова об утверждающих возможностях пародии.
Вместе с тем может быть продолжено обсуждение вопроса о том, комична ли пародия как таковая по своей природе. Думается, убедительный ответ и на этот непростой вопрос также может быть дан путем сопряжения тыняновских и бахтинских идей о данном жанре.
Таким образом, методологическое противостояние Тынянова и Бахтина в 1920 гг. обладает определенным эвристическим потенциалом и может быть переосмыслено в современном культурно-научном контексте. Тынянов и Бахтин сходятся в понимании материала как дотворческой реальности литературы и соотносят материал с собственно эстетическими факторами. Наибольшую возможность сопряжения тыняновских и бахтинских идей дает понимание ими сущности и природы литературной пародии.
1 Опоязовский теоретический дух – одна из идей ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка) – научного объединения российских теоретиков и историков литературы, лингвистов, стиховедов – представителей «формальной школы» в литературоведении. ОПОЯЗ существовал с 1916 по 1925 гг.
2 Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. Т. 6. М.: Худ. лит., 1980. С. 304.
3 Советская литературная пародия: в 2 кн. Кн. 2 / сост. Б.М. Сарнов. М.: Книга, 1988. С. 286.
Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики: исследования разных лет. М.: Худ. лит., 1975.
Бахтин М.М. Записи лекций М.М. Бахтина по истории русской литературы // Бахтин М.М. Собр. соч.: в 7 т. Т. 2. М.: Русские словари, 2000. С. 213–412.
Из научного наследия О.М. Фрейденберг: Происхождение пародии // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. 1973. Вып. 308. С. 490–497.
Каверин В., Новиков Вл. Новое зрение: Книга о Юрии Тынянове. М.: Книга, 1988.
Медведев П.Н. Формальный метод в литературоведении: Критическое введение в социологическую поэтику. Л.: Прибой, 1928.
Новиков В.И. Заскок: эссе, пародии, размышления критика. М.: Книжный сад, 1997.
Новиков В.И. Книга о пародии. М.: Сов. писатель, 1989.
Скобелев В.П. М.М. Бахтин и Ю.Н. Тынянов (к теории пародии) // Ирония и пародия: межвуз. сб. науч. ст. Самара: Самар. гос. ун-т, 2004. С. 18–33.
Стайнер П. ОПОЯЗ и Бахтин: взгляд с позиций теории принятия решений // Слово.ру: pбалтийский акцент. 2019. Т. 10. № 2. С. 6–25. DOI: 10.5922/2225-5346-2019-2-1
Тынянов Ю.Н. Литературная эволюция. М.: Аграф, 2002.
Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977.
Мнимая поэзия: материалы по истории поэтической пародии XVIII–XIX вв. / под ред. Ю.Н. Тынянова. М.-Л.: Academia, 1931.
Renfrew A. (2006) A Word about Material (Bakhtin and Tynianov). The Slavonic and East European Review 84 (3): 419–445. DOI: 10.1353/see.2006.0070
Дата поступления в редакцию: 18.11.2025
Дата публикации: 20.12.2025
