Ссылка для цитирования: Толоконникова И.В. Московский университет в судьбах русских поэтов: М.Ю. Лермонтов, А.А. Фет, Я.П. Полонский, А.А. Григорьев // Меди@льманах. 2025. № 6 (131). С. 114−121. DOI: 10.30547/mediaalmanah.6.2025.114121
УДК 378.4МГУ:82-1-051(470)
DOI: 10.30547/mediaalmanah.6.2025.114121
EDN: VSVBBK
© Толоконникова Ирина Владиславовна
кандидат филологических наук, доцент кафедры истории русской литературы и журналистики факультета журналистики
МГУ имени М.В. Ломоносова
(г. Москва, Россия), ivtol@mail.ru
Московский университет в XIX в. занимал ведущее место в общественной и культурной жизни России. Здесь получали образование будущие государственные деятели, писатели, поэты и драматурги. В рамках одной статьи невозможно рассказать обо всех видных представителях культуры, поэтому мы ограничимся периодом 1830–1840 гг. и представим, на наш взгляд, наиболее интересных и значимых поэтов – М.Ю. Лермонтова, А.А. Фета, Я.П. Полонского, А.А. Григорьева.
До поступления в Московский университет Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841) учился в Московском университетском благородном пансионе (с сентября 1828 по апрель 1830 г.). Получив прекрасное домашнее образование, Лермонтов был зачислен сразу в 4-й класс полупансионером, учился с увлечением и 21 декабря 1828 г. был аттестован как второй ученик и переведен в 5-й класс; 29 марта 1830 г. был аттестован как первый ученик (Лермонтовская энциклопедия, 1981: 290).
Лермонтов был членом Литературного общества, и его первые произведения появлялись в рукописных альманахах и журналах Пансиона. В этот период им были написаны «Кавказский пленник», «Корсар», «Олег», «Преступник», «Два брата», «Исповедь», «Джюлио», около 60 стихотворений, закончена вторая редакция «Демона». Однако Лермонтов не завершил курс: после инспекции пансиона Николаем I он подал прошение об увольнении его из учебного заведения: «на указ царя о реформе пансиона поэт ответил уходом из пансиона» (Бродский, 1945: 217).
В сентябре 1830 г. поэт поступил своекоштным1 студентом в Московский университет на отделение нравственных и политических наук. Он учился одновременно с В.Г. Белинским, А.И. Герценом, И.А. Гончаровым, Н.П. Огаревым и Н.В. Станкевичем, но не был знаком с ними. В университете он держался особняком. «Тогда еще никто и не подозревал в нем никакого поэтического таланта» (Костенецкий, 1915: 82). Возможно, Лермонтов знал о существовании кружка Герцена и Огарева (кружок начал складываться с 1831 г.), но посещал он другой кружок, членами которого были А.Д. Закревский, Н.И. Поливанов, А.А. Лопухин, Н.С. и В.А. Шеншины. «В этом кружке Лермонтов искал и находил удовлетворение своей жажды дружбы, товарищества, спасался от одиночества, находил радостные минуты общения со своими сверстниками. <…> Лермонтов читал свои произведения, слышал восторженные оценки, находил признание своему необыкновенному дарованию» (Бродский, 1945: 285–286).
В то время преподавание в Московском университете было поставлено значительно хуже, чем в предыдущие и последующие годы: профессорский состав, за немногими исключениями, был слабым, в преподавании царила рутина. Первый семестр не состоялся из-за объявленного уже 27 сентября 1830 г. холерного карантина (в это время страшная эпидемия дошла до Москвы). Университет был закрыт, но 12 января 1831 г. возобновил свою работу, однако во втором семестре занятия так и не наладились, отчасти из-за «маловской истории» (Герцен, 1956: 118–120).
Малов Михаил Яковлевич (1790–1849) – профессор уголовного права, грубый и необразованный человек. В результате открытой демонстрации студентов на его лекции изгнанный из аудитории Малов был вынужден выйти в отставку. Лермонтов участвовал в «маловской истории», но наказания не последовало (Лермонтовская энциклопедия, 1981: 270).
Лермонтов перевелся с политического отделения на словесное, деканом которого был М.Т. Каченовский, преподававший всеобщую историю и статистику. Кроме того, на факультете читали лекции профессора И.И. Давыдов (русская словесность), Н.И. Надеждин (теория изящных искусств и археология), П.В. Победоносцев (риторика) и др. (Лермонтовская энциклопедия, 1981: 289).
Лермонтов посещал университет нерегулярно, преимущественно занятия по русской и английской словесности, немецкому языку и лекции М.П. Погодина по истории. Все остальное ему не было интересно, т.к. больше всего его увлекала поэзия. Университетские годы оказались крайне плодотворными для поэтической деятельности Лермонтова: он написал несколько поэм и драматических произведений («Последний сын вольности», «Азраил», «Ангел смерти», «Измаил-Бей», «Испанцы», «Странный человек»), много стихов. У Лермонтова обнаруживалась начитанность сверх программы и в то же время незнание лекционного материала. Вот как об этом вспоминает его сокурсник П.Ф. Вистенгоф: «Перед рождественскими праздниками профессора делали репетиции, то есть проверяли знания своих слушателей за пройденное полугодие и, согласно ответам, ставили баллы, которые брались в соображение потом и на публичном экзамене. Профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал Лермонтову какой-то вопрос. Лермонтов начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:
– Я вам этого не читал; я желал бы, чтобы Вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда могли Вы почерпнуть эти знания?
– Это правда, господин профессор, того, что я сейчас говорил, Вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до Вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками своей собственной библиотеки, снабженной всем современным.
<…> Дерзкими выходками этими профессора обиделись и постарались срезать Лермонтова на публичных экзаменах»: его «оставили на первом курсе на другой год <…> Самолюбие Лермонтова было уязвлено» (Вистенгоф; 1915: 86-87), и 1 июня 1832 года он написал прошение в правление Московского университета об увольнении его из числа студентов (тем более что вследствие столкновения с профессорами на экзамене в списке студентов напротив его фамилии появилась пометка «посоветовано уйти», ему не был зачтен второй курс (Гончаров; 1915: 91)). 6 июня Лермонтову выдали свидетельство об увольнении. Он уехал с мыслями о переводе в Императорский Санкт-Петербургский университет, однако ему отказались засчитать два года, проведенных в Московском университете, предложив снова поступить на первый курс. Поэта это не устраивало, и в ноябре он поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.
Однако университетские годы не были для Лермонтова бесполезными, и о них у него остались самые теплые и трепетные воспоминания. Впоследствии, отдавая дань профессорам А.Ф. Мерзлякову, С.Е. Раичу, М.П. Погодину, лекции которых посещали студенты всех факультетов, поэт тепло и искренне вспоминал время, проведенное в стенах alma mater. В поэме «Сашка» он писал:
Святое место! помню я, как сон,
Твои кафедры, залы, коридоры,
Твоих сынов заносчивые споры.
Именно в университетские годы развился поэтический гений Лермонтова, именно в университете он понял, что его призвание – поэзия.
А.И. Герцен, учившийся в Московском университете практически одновременно с Лермонтовым (1829–1833), но на физико-математическом факультете, так оценивал этот период в развитии университета: «Учились ли мы при всем этом чему-нибудь, могли ли научиться? Полагаю, что ˝да˝. Преподавание было скуднее, объем его меньше, чем в сороковых годах. Университет, впрочем, не должен оканчивать научное воспитание; <…> его дело – возбудить вопросы, научить спрашивать. <…> Но больше лекций и профессоров развивала студентов аудитория юным столкновением, обменом мыслей, чтений... Московский университет свое дело делал; профессора, способствовавшие своими лекциями развитию Лермонтова, Белинского, И. Тургенева, Кавелина, Пирогова, могут спокойно играть в бостон и еще спокойнее лежать под землей» (Герцен, 1956: 123–124).
Несмотря на уход Лермонтова из университета, его имя остается в списках его достойных воспитанников.
«Возрождение» Московского университета произошло в 40-е гг. XIX в. В это время там учились русские поэты Афанасий Афанасьевич Фет (1820–1892), Яков Петрович Полонский (1819–1898) и Аполлон Александрович Григорьев (1822–1864). Фет и Полонский – на словесном отделении философского факультета; они входили в один и тот же кружок Аполлона Григорьева, учившегося на юридическом факультете, и в студенческие годы подружились на всю жизнь. Изначально Фет тоже поступил на юридический факультет, но вскоре понял, что это не его призвание, и перевелся на философский факультет.
Важнейшими источниками, позволяющими воссоздать университетские годы поэтов, являются их собственные воспоминания. Московский университет находился в это время в своей блестящей поре. В числе профессоров были С.П. Шевырев, Т.Н. Грановский, Н.И. Крылов. Шевырев стал почитателем и покровителем Фета. «Мне не раз приходилось хвататься за спасительную руку Степана Петровича в минуты, казавшиеся для меня окончательным крушением» (Фет, 1983: 169).
К поступлению в университет Фета подготовил профессор Московского университета, историк, Михаил Петрович Погодин, которому поэт был многим обязан. Тогда же Фет общался и с будущим известным литературным критиком и переводчиком Иринархом Ивановичем Введенским (1813–1855), который в 1838 г. поступил на второй курс философского факультета университета. Именно Введенский первый сказал Фету: «Вы несомненный поэт, и Вам надо писать стихи» (Фет, 1983: 129). Н.В. Гоголь, которому Погодин передал тетрадь со стихами Фета, тоже признал, что «это несомненное дарование» (Фет, 1983: 130).
Успехи Фета в учебе были неважные, поэтому вместо положенных четырех лет он проучился в университете шесть (1838–1844). Но зато университетские годы были периодом формирования его поэтического таланта. «Вместо того чтобы ревностно ходить на лекции, я почти ежедневно писал новые стихи» (Фет, 1983: 129). В студенческие годы, в 1840 г., Фет издал свой первый поэтический сборник «Лирический пантеон». Талант начинающего поэта высоко оценил В.Г. Белинский.
Вместе со своими товарищами – Ап. Григорьевым, Я.П. Полонским, будущим известным историком С.М. Соловьевым, юристом и правоведом К.Д. Кавелиным – Фет стал участником своеобразного кружка, который жил в основном религиозно-философскими и литературно-эстетическими интересами. Члены кружка собирались дома у Григорьева и занимались изучением Г.В.Ф. Гегеля; Григорьева еще увлекал Ф.В. Шеллинг. Для чтения Гегеля и Шеллинга в оригинале Григорьев даже выучил немецкий язык. В сочинениях Шеллинга он находил близкое соответствие своим собственным взглядам романтика.
Фет отличался скептическими и резко атеистическими взглядами, чем, очевидно, стремился утвердить свою личность, ущемленную «комплексом неполноценности». Правильнее было бы сказать, «комплексом социальной неполноценности»: известно, что Фет с 14 лет был лишен всех дворянских привилегий, т.к. брак его родителей, законный в Германии, был признан незаконным в России. Лишь в 1873 г. его права были восстановлены (Фет, 1983).
В студенческие годы Фет был особенно близок с Ап. Григорьевым и даже жил в его доме в Замоскворечье, что можно объяснить сходством их социальных биографий. Григорьев «был незаконным сыном своих законно женатых родителей. Он родился от связи своего отца с дочерью крепостного кучера. Отец Григорьева женился на ней, когда это стало возможным. Сын потомственного дворянина Ап. Григорьев числился мещанином2. Фету, очевидно, легче жилось в «неправильном» семействе. Но главное, что сближало Фета с Григорьевым и Полонским, – это страстная увлеченность поэзией. «Связующим нас интересом оказалась поэзия, которой мы старались упиться всюду, где она нам представлялась» (Фет, 1983: 136). Григорьев, как представитель мещанского сословия, не имел права на звание студента и соответствующий ему классный чин (Императорский Московский университет, 2010: 194–195). Однако это не помешало ему в 1842 г. окончить курс юридического факультета «первым кандидатом»3.
В отличие от недостаточно прилежного в учебе Фета, Григорьев неустанно посещал лекции, был очень усердным и старательным студентом. Преподаватели относились к нему очень благосклонно. Даже «малообщительный декан [юридического факультета. – И.Т.] Никита Иванович Крылов <…>, выходя с лекции, пригласил Аполлона в следующее воскресенье к себе пить чай» (Фет, 1983: 140). Он же впоследствии выхлопотал Григорьеву место секретаря Совета Университета. Какое-то время он был университетским библиотекарем. Однако такое направление деятельности не соответствовало характеру его интересов и стремлений. Служба и связи с профессурой давали Григорьеву возможность ученой карьеры или карьеры преуспевающего чиновника, но его влекло литературное творчество, чему он себя и посвятил4. Уже в 1843 г. в журнале «Москвитянин» появились его стихи.
В студенческие годы Фет был постоянным посетителем литературных салонов Каролины Павловой, Федора Глинки, был знаком с братьями Аксаковыми, Т.Н. Грановским, И.С. Тургеневым, В.П. Боткиным (на сестре которого он впоследствии женился). У Боткина Фет познакомился с А.И. Герценом, которого высоко ценил. Круг знакомых Фета в молодости был очень широк. И все это в значительной мере благодаря alma mater.
Фет, в отличие от Ап. Григорьева, часто пропускал занятия. «О своих университетских занятиях в то время совестно вспомнить. Ни один из профессоров, за исключением декана Ив.Ив. Давыдова [филолог и философ, профессор и декан историко-филологического отделения философского факультета Московского университета. – И.Т.], читавшего эстетику, не умел ни на минуту привлечь моего внимания» (Фет, 1983: 130). В своих позднейших мемуарах Фет воспроизвел много эпизодов из своей университетской жизни. Более всего Фет страшился экзамена по греческому языку. В конце третьего курса у строгого профессора К.К. Гофмана он получил «единицу» и по этой причине остался на второй год. «Дома более или менее успешно я свалил вину на несправедливость Гофмана; но внутренно должен был сознаться, что Гофман совершенно прав в своей отметке, и это сознание, подобно тайной ране, не переставало ныть в моей груди» (Фет, 1983: 175).
Окончание университета Фет отпраздновал у своего любимого профессора С.П. Шевырева, который пригласил его отобедать, «и даже, потребовав у жены полбутылки шампанского, пил мое здоровье и поздравил со вступлением в новую жизнь» (Фет, 1983: 179). Высшее образование, в то время редкое среди чиновников, знакомства, приобретенные в московском литературном кругу, покровительство влиятельных профессоров могли быть использованы Фетом для устройства на хорошую службу в Москве, что способствовало бы его литературной деятельности, однако Фет стал военным, чтобы таким образом вернуть себе дворянство.
Свои воспоминания об университетских годах Фет писал уже на закате дней. Поэтому неудивительно, что, отличаясь к концу жизни крайне консервативными общественно-политическими взглядами, он резко протестовал против допущения в университеты студентов из демократических слоев общества и был глубоко убежден в том, что университетское образование – источник политического разврата и растления умов. Об этом он очень резко высказался в посмертно опубликованной статье «Где первоначальный источник нашего нигилизма» (1882).
Сам поэт невысоко оценивал роль Московского университета в своей жизни, но все же признавал, что очень благодарен тем, кто относился к нему благосклонно. «Не испытывая никакой напускной нежности по отношению к Московскому университету, я всегда с сердечной привязанностью обращаюсь к немногим профессорам, тепло относившимся к своему предмету и к нам, своим слушателям» (Фет, 1983: 149). Таковыми были, по мнению Фета, И.И. Давыдов и С.П. Шевырев.
Однако в своей субъективной оценке поэт был абсолютно неправ. Фет объективно очень многим обязан Московскому университету. Именно в университете он получил серьезные знания, приобрел друзей и знакомых из литературной среды. Студенческая пора не прошла для поэта бесследно: она сформировала его личность, способствовала расширению кругозора, не говоря уже о том, что именно в студенческие годы он начал писать стихи и осознал себя как поэт.
У сверстника и однокашника Фета Якова Петровича Полонского остались другие впечатления от Московского университета. Полонский приехал из Рязани летом 1838 г. и окончил университет в 1844 г.: на третьем курсе пробыл два года из-за римского права и при окончании задержался из-за того же предмета (Полонский, 1988).
«На экзаменах в большой белой зале с белыми колоннами, в новом университетском здании, был не кто иной, как Аполлон Александрович Григорьев, – писал Полонский в своих воспоминаниях. – Тогда он был еще... весьма благообразным юношей с профилем, напоминавшим профиль Шиллера, с голубыми глазами и с какою-то тонко разлитой по всему лицу его восторженностью или меланхолией. Я тотчас же с ним заговорил, и мы сошлись. Он признался мне, что пишет стихи; я признался, что пишу драму (совершенно мною позабытую) под заглавием “Вадим Новгородский, сын Марфы-Посадницы”. <...> Жил он у своих родителей, которые не раз приглашали меня к себе обедать. А. Фет, студент того же университета, был их постоянным сожителем, и комната его в мезонине была рядом с комнатой молодого Григорьева» (Полонский, 1988: 362).
Полонский начал бывать у Григорьева и познакомился с Фетом; они стали его близкими друзьями. В 1841–43 гг. XIX в. Полонский печатал свои стихи в журнале «Москвитянин» не потому, что был близок к славянофилам, а потому, что это была единственная возможность для молодых даровитых поэтов опубликовать свои стихи.
На упреки в равнодушии к религиозным проблемам Полонский ответил стихотворением «К демону» (1844). Поэзия вместо философии и религии – таков был один из итогов студенческого периода. Но это не значит, что Полонский жил в стороне от существующих в обществе культурно-просветительских течений: просто вместо философии он предпочел заниматься поэзией. Фет вспоминал: «Едва ли я был не один из первых, почуявших несомненный и оригинальный талант Полонского. Я любил встречать его у нас наверху до прихода еще многочисленных и задорных спорщиков, так как надеялся услыхать новое его стихотворение, которое читать в шумном сборище он не любил. Помню, в каком восторге я был, услыхав в первый раз: Мой костер в тумане светит,/ Искры гаснут на лету...» (Фет, 1983: 139).
Однако если Фет был подчеркнуто равнодушен и даже враждебно настроен к общественно-политическим вопросам, волновавшим мыслящую студенческую молодежь, то Полонского они занимали значительно больше.
«В мое время в университете, – вспоминал Полонский, – не было ни сходок, ни землячеств, ни каких бы то ни было тайных обществ и союзов; все это в наше время было немыслимо, несмотря на то что полиция не имела права ни входить в университет, ни арестовывать студента. И все это нисколько не доказывает, что в то время Московский университет был чужд всякого умственного брожения, всякого идеала. Напротив, мы все были идеалистами, то есть мечтали об освобождении крестьян: крепостное право отживало свой век. Россия нуждалась в реформах, и когда на престол взошел гуманнейший Александр II, где нашел он наилучших себе помощников по уничтожению рабства и преобразованию судов, как не в среде моих тогдашних университетских сотоварищей? История оправдала наши молодые стремления» (Полонский, 1988: 368).
Полонский в значительно бóльшей мере шел в русле передовых, общественно-политических стремлений времени, что и сближало его с кружком Н.В. Станкевича и в определенной мере со взглядами Белинского и Герцена, хотя в дальнейшем Полонский всегда придерживался умеренно либеральных социально-политических взглядов. Полонский резко отрицательно относился к крайним проявлениям студенческого вольномыслия, в частности к тому, что много позднее получило название нигилизма.
В 1869 г., будучи уже известным литератором, Полонский написал повесть «Женитьба Атуева», в которой главным действующим лицом вывел именно нигилиста, что не в последнюю очередь было связано с его впечатлениями студенческих лет. «“Женитьба Атуева”, – писала по этому поводу Э.А. Полоцкая, – посвящена судьбе “нигилизма” как особой манеры мышления и поведения, навеянной чрезмерно усердным, но поверхностным штудированием молодыми людьми романа Чернышевского “Что делать?” и внешним подражанием его героям. Вместе с тем автор показал в повести и истинного представителя революционно-демократических взглядов – и показал сочувственно (друг главного героя нигилиста Атуева – доктор Тертиев)» (Полонский, 1988: 10–11).
С одной стороны, можно сделать вывод, что Полонский в университетские годы по своим взглядам был ближе к студентам, увлекавшимся философией Гегеля, нежели к Фету, который уже тогда был сторонником «чистого искусства». С другой – он в чем-то был близок к богемной части студенчества. С Фетом сердечная дружба продолжалась до конца жизни. В своих воспоминаниях Полонский пишет о тогдашних университетских профессорах примерно в тех же тонах, что и Фет. Из воспоминаний обоих поэтов вырисовывается яркая картина преподавания в этот период: Московский университет был не только «университетом таинственного гегелизма» (по выражению Ап. Григорьева), но и университетом либерализма (Полонский, 1988: 368).
Важную роль в биографии Полонского сыграли славянофил А.С. Хомяков, профессор Т.Н. Грановский, мыслитель и публицист П.Я. Чаадаев и даже молодой И.С. Тургенев. Полонский имел счастье увидеть друзей А.С. Пушкина, помнивших 1812 г. и переживших события 1825 г. Перед ним встало героическое прошлое России – эпоха «титанов». О них он вспомнит в стихотворении «Спустя 15 лет» (1866). Полонский часто бывал в известном салоне А.П. Елагиной, который был в то же время чем-то вроде студенческого клуба. Он подружился с поэтом и писателем Иваном Петровичем Клюшниковым. Впоследствии Полонский сделал его героем своего романа в стихах «Свежее предание» под именем Камкова, в котором Клюшников узнал себя. Через Клюшникова поэт летом 1839 г. познакомился с Белинским. Хотя эта встреча была единственной, статьи великого критика сыграли значительную роль в жизни Полонского. Поэт неоднократно упоминает об этом в своих воспоминаниях.
Как и у Лермонтова, и у Фета, именно в студенческие годы проявилось поэтическое дарование Полонского, началась его литературная деятельность. В октябре 1840 г. в «Отечественных записках» появилось его стихотворение «Священный благовест торжественно звучит» – первое печатное произведение. Это в немалой степени определило его поэтическую судьбу.
Спустя годы И.А. Гончаров, тоже выпускник Московского университета, писал: «Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных, может быть, громких, блестящих деятелей общества. Студенты гордились своим званием и дорожили занятиями, видя общую к себе симпатию и уважение. <…> Большинство студентов держало себя прилично и дорожило доброй репутацией и симпатиями общества» (Гончаров, 1954: 195).
1 Название студентов российских учебных заведений в XVIII в. – первой половине XIX в., которые, в отличие от «студентов казеннокоштных», в период обучения находились на собственном содержании (коште).
2 Бухштаб Б.Я. А.А. Фет: Очерк жизни и творчества. Л.: Наука, 1974. С. 16–17.
3 Кандидат университета (или кандидат) – ученая степень в Российской империи, введенная в 1803 г. и отмененная в 1884 г. Низшая в триаде ученых степеней царской России «кандидат – магистр – доктор». Степень кандидата присваивалась лицам, окончившим с отличием курс университета и представившим письменную работу на избранную ими тему. При поступлении на государственную службу степень кандидата университета давала ее обладателю право на чин 12-го класса по Табели о рангах (с 1822 г. – 10-го класса, то есть коллежского секретаря).
4 Григорьев А.А. Избранные произведения. Л.: Сов. писатель, 1959.
Бродский Н.Л. М.Ю. Лермонтов. Биография. Т. 1: 1814–1832. М.: ОГИЗ. Гослитиздат, 1945.
Вистенгоф П.Ф. Воспоминания // Иллюстрир. полн. собр. соч. М.Ю. Лермонтова: в 6 т. / под ред. В.В. Каллаша. Т. 6. М.: Печатникъ, 1915. С. 85–87.
Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч.: в 9 т. Т. 4. М.: ГИХЛ, 1956. С. 105–170.
Гончаров И.А. Воспоминания // Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. М.: ГИХЛ, 1954. С. 193–315.
Гончаров И.А. Воспоминания // Иллюстрир. полн. собр. соч. М.Ю. Лермонтова: в 6 т. / под ред. В.В. Каллаша. Т. 6. М.: Печатникъ, 1915. С. 91.
Императорский Московский университет: 1755–1917: энцикл. словарь / сост. А.Ю. Андреев, Д.А. Цыганков. М.: РОССПЭН, 2010.
Костенецкий Я.И. Воспоминания // Иллюстрир. полн. собр. соч. М.Ю. Лермонтова: в 6 т. / под ред. В.В. Каллаша. Т. 6. М.: Печатникъ, 1915. С. 82–84.
Лермонтовская энциклопедия / под ред. В.А. Мануйлова. М.: Сов. энциклопедия, 1981.
Полонский Я.П. Проза / сост. Э.А. Полоцкая. М.: Сов. Россия, 1988.
Фет А.А. Воспоминания / сост. А. Тархов. М.: Правда, 1983.
Дата поступления в редакцию: 10.11.2025
Дата публикации: 20.12.2025
