Ссылка для цитирования: Ачкасова В.А., Грачев М.Н., Кризис международных институтов vs кризис международных коммуникаций // Меди@льманах. 2026. № 2–3 (133). С. 26−35. DOI: 10.30547/mediaalmanah.2-3.2026.2635
УДК 316.77(100)+316.32-044.372
DOI: 10.30547/mediaalmanah.2-3.2026.2635
EDN: FVTDRX
© Ачкасова Вера Алексеевна
доктор политических наук, профессор, заведующая кафедрой связей с общественностью в политике
и государственном управлении Института «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» Санкт-Петербургского государственного университета
(г. Санкт-Петербург, Россия), v.a.achkasova@spbu.ru
© Грачев Михаил Николаевич
доктор политических наук, профессор кафедры теоретической политологии факультета политологии Института международных отношений и политических наук Российского государственного гуманитарного университета
(г. Москва, Россия), grachev.mn@rggu.ru
© Vera A. Achkasova
Doctor of Political Sciences, Professor, Head of the Chair of Public Relations in Politics and Public Administration, School of Journalism and Mass Communications, St. Petersburg State University (St. Petersburg, Russia), v.a.achkasova@spbu.ru
© Mikhail N. Grachev
Doctor of Political Sciences, Professor at the Chair of Theoretical Political Science, Faculty of Political Science of the Institute of International Relations and Political Sciences, Russian State University for the Humanities (Moscow, Russia), grachev.mn@rggu.ru
Abstract
This article explores the relationship between the crisis of international institutions and the crisis of international communications. The novelty of this approach lies in identifying the common root cause of both phenomena: the loss of systemic trust in international relations. Drawing on neorealist theory and Jürgen Habermas’s concept of the public sphere, the authors analyze how the institutional paralysis and the deterioration of communication mutually reinforce each other, creating a vicious circle. Using case studies and discourse analysis, the article demonstrates that the ineffectiveness of institutions such as the UN Security Council undermines diplomatic dialogue, while the erosion of mutual trust and the rise of post-truth narratives make institutional reform virtually impossible. The authors conclude that overcoming this dual crisis requires a shift in emphasis toward restoring trust through flexible, ad hoc formats and a return to a culture of strategic dialogue. Ultimately, restoring trust between key global actors appears to be a prerequisite for long-term international stability.
Keywords: crisis, international institutions, trust, legitimacy, international communication.
В современном мире, получившем устойчивую характеристику «эпохи турбулентности» или «нового мирового беспорядка», диагноз «кризис» ставится практически всем элементам системы международных отношений (Аватков, Евстафьев, 2024; Громыко, 2020; Ивахнюк, 2025; Казанцев, Сергеев, 2020; Почта, 2025; Сарматов, 2022). Однако за этим общим термином часто скрываются два взаимосвязанных, но не тождественных процесса – кризисы международных институтов и международных коммуникаций. Вопрос заключается в том, как они соотносятся друг с другом и что лежит в их основе. Поиск ответа на этот вопрос – ключ к пониманию глубинных проблем современного миропорядка.
Цель данной статьи состоит в выявлении взаимосвязи между кризисом международных институтов и кризисом международных коммуникаций, а также в определении их общей глубинной причины. Для ее достижения последовательно и систематично решаются следующие исследовательские задачи:
1) анализ основных проявлений кризиса международных институтов;
2) определение ключевых «узлов» кризиса международных коммуникаций;
3) обоснование роли системного недоверия как общего этиологического фактора обоих кризисов;
4) раскрытие механизма «замкнутого круга», в котором оба кризиса усиливают друг друга;
5) поиск возможных направлений выхода из сложившейся кризисной ситуации.
Объектом исследования выступает современная система международных отношений в состоянии концептуальной турбулентности. Предметом исследования являются институциональные и коммуникативные аспекты кризиса глобального управления, а также механизмы их взаимовлияния. Гипотеза заключается в предположении, согласно которому оба кризиса имеют единый первоисточник – системное недоверие между ключевыми акторами международных отношений, формирующее «петлю обратной связи», где институциональная неэффективность и деградация дипломатической коммуникации взаимно усиливают друг друга.
В основе проведенного авторами исследования лежит концепция неореализма, которая переносит центр объяснения межгосударственного поведения на уровень международной системы, когда это поведение зависит не от усилий малых и средних государств, а является результатом взаимодействия между великими державами (Waltz, 1979). Анализ состояния коммуникативной сферы (в том числе и в ракурсе международных отношений) базируется на положениях концепции Ю. Хабермаса, изложенной прежде всего в его последней работе «Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика», в которой автор рассматривает роль цифровых средств, создающих децентрализованную сеть коммуникации, характеризующуюся отсутствием внешней регуляции и особой «безответственностью» как участников, так и медиаторов такой коммуникации (последние «не несут ответственности за собственные “передачи”, то есть за коммуникативный контент») (Хабермас, 2023: 49).
Ряд эмпирических методов, использованных авторами, позволил не только сопоставить кризисные процессы, происходящие в сферах международных отношений и глобальных коммуникаций, но и выявить особенности их природы. Этому способствовали применение методики дискурс-анализа, кейс-стади, а также вторичный анализ баз данных, полученных различными исследовательскими центрами.
Изучение динамики кризисного состояния международных институтов показывает: темой повестки дня этот вопрос стал еще в начале «нулевых» годов. В 2003 г. на Всемирном экономическом форуме в Давосе обсуждался «беспрецедентный кризис доверия в мире», хотя периодически кризисные ситуации с функционированием институтов возникали со времени их появления в середине 1940 гг. В современном мире ситуация резко ухудшилась, что вынуждает обратить внимание не только на очевидные проявления критического состояния международных координационных центров, но и проанализировать истоки коммуникационной дестабилизации на мировой арене.
Международные институты (прежде всего ООН, ВТО, МВФ, Всемирный банк и ряд региональных организаций) были созданы в середине XX в., вскоре после окончания Второй мировой войны. Их архитектура отражала расстановку сил того времени и была призвана предотвратить повторение глобальной катастрофы через коллективное действие и верховенство права.
Сегодня эти структуры переживают глубокий системный кризис, который проявляется в нескольких аспектах.
1) Проблема легитимности и представительства. Постоянный состав Совета Безопасности ООН с правом вето давно не отражает реальной расстановки сил в мире. Такие державы, как Индия, Бразилия, ЮАР и другие, справедливо претендуют на большее влияние. Это приводит к блокировке решений по самым острым вопросам и подрывает авторитет главного мирового органа по поддержанию мира.
К этому добавляются неравенство участников глобальных институтов и зависимость самих этих институтов от США, в значительной степени определяемые экономическими факторами. Так, одной из проблем ООН является вопрос формирования ее бюджета, прежде всего неравномерность взносов стран-членов организации. Дело в том, что сумма взноса каждого государства определяется утвержденной Генеральной ассамблеей формулой, включающей уровни ВВП и доходов на душу населения. Самый большой взнос в бюджет ООН вносят США (22%), в тройку лидеров также входят Япония (9,7%) и Китай (7,9%). На Россию приходится 3% бюджета организации (Комлева, 2024). Этот фактор оказывается значимым при принятии ряда решений и определении действий этой международной организации. Отсюда Япония, например, взносы которой превышают взносы некоторых постоянных членов Совета Безопасности, считает, что объем финансирования Организации объединенных наций должен соотноситься с ролью, которую страна играет в ее ключевом органе. Кроме того, ООН зависит от страны, где находится ее штаб-квартира (США) и не способна обеспечить присутствие на заседаниях всех членов иностранных делегаций, если США отказывает им в визе.
Одновременно увеличивается число негосударственных акторов со своей философией и собственными интересами. Так, на международные площадки часто приглашаются нелегитимные представители стран – именно с ними и ведется диалог. (например, С. Тихановская позиционируется как избранный президент Беларуси, что не отражает реальность). В разворачивающихся дискуссиях заранее ясно, к кому надо прислушаться и чье мнение верное.
2) Неэффективность и блокировка. Многие институты парализованы внутренними противоречиями. ВТО не может обновить свои правила в условиях цифровой экономики, а ее Апелляционный орган не функционирует из-за блокировки решений арбитров. Подобная ситуация заставляет страны действовать в обход институтов, заключая двусторонние или региональные соглашения, что еще больше ослабляет многостороннюю систему.
3) Идеологический раскол. США и другие западные страны пытаются заместить фундаментальные принципы международного права, на которых строились эти институты, либеральной идеологемой «международного порядка, основанного на правилах» (rules-based international order), не имеющей четкого и общепризнанного толкования, и при этом показать, что Запад «как никогда един и будет делать в международных делах только то, что считает правильным, а других – прежде всего Россию и Китай – заставлять следовать заданному им курсу»1. Это не просто спор о методах, а конфликт ценностных парадигм, где многие понятия, в том числе и «государственный суверенитет», трактуются диаметрально противоположно.
4) Неспособность остановить конфликты. Бессилие ООН подтверждается на примере Израиля и Палестины, а развернувшиеся военные действия между США и Израилем, с одной стороны, и Ираном – с другой, представляют собой реальную угрозу их превращения в масштабную войну. При этом инициативы посредничества исходят не от международных структур, призванных «снимать» конфликтные противостояния, а от отдельных стран (например, от Турции).
По результатам попыток конфликторазрешения аналитики констатируют: миротворчество западных стран дискредитировало себя. Более того, еще в 2018 г. Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш признал, что Совбез в существующем виде «очень разрознен» и не может решить международные проблемы2.
В свою очередь, Россия и Китай формулируют собственные принципы миротворчества и реализовывают их на практике, поддерживая внутренний порядок и обеспечивая соблюдение принятых законов и достижение цели миротворчества. Такая ситуация выгодна для России, так как позволяет выстраивать устойчивые взаимовыгодные связи.
Параллельно с институциональным кризисом нарастает и кризис коммуникаций. При этом, отмечают аналитики, если раньше международные коммуникационные кризисы, связанные в основном с техногенными катастрофами, движениями за права человека и спасением планеты от экологического бедствия, в подавляющем большинстве не вовлекали все мировое сообщество в их разрешение и утихали через определенное время, то ныне этот тип кризисов не имеет равных по охвату, уровню накала и продолжительности.
Анализ проявлений данного кризиса диктует необходимость эксплицирования самого понятия «международные коммуникации». В настоящем исследовании оно обозначает всю совокупность процессов обмена информацией, смыслами и ценностями между акторами международных отношений: государствами, международными организациями, транснациональными корпорациями, негосударственными акторами, общественными движениями, а также индивидами. Эти процессы могут осуществляться в самых разнообразных областях – политической, экономической, культурной, научно-технической, гуманитарной. При этом международные коммуникации включают в себя как официальные, так и неофициальные каналы, в том числе межгосударственные и транснациональные потоки информации, контакты между гражданами разных стран, а также коммуникацию в цифровой среде, выходящую за пределы государственного контроля. Именно широкое понимание международных коммуникаций позволяет говорить о глобальном, а не только о межправительственном кризисе. Речь идет не просто о нехватке диалога, а о качественном изменении самой природы взаимодействия, в основе которого лежит коллапс «власти коммуникаций» (Кастельс, 2020; Евстафьев, 2025), когда модель цифровых технологий как универсального средства управления социоинформационными процессами оказалась несостоятельной. В международной сфере это проявляется особенно отчетливо – Иво Даальдер, экс-посол США в НАТО при администрации Б. Обамы, так проиллюстрировал это обстоятельство: «Основная работа дипломатии совершается на встречах лицом к лицу. Это включает в себя разговоры ”тет-а-тет”, уговаривание и укрепление доверия. Это трудно сделать через Skype, и совершенно невозможно, если вам нужно выстраивать отношения с нуля. Дипломатия без встреч лицом к лицу превратится не в процесс достижения компромисса и поиска взаимопонимания, а, скорее всего, в простой обмен мнениями»3.
К основным «узлам» кризиса концепта «власти коммуникаций» авторы относят:
— кризис социальной универсальности: трансформация содержания и роли ценностного компонента в сочетании с сетевизацией вызвали к жизни масштабные изменения социальной среды, дифференцирующей социальное пространство по целому ряду критериев – цифрового неравенства, резкой поляризацией между новыми «классами» в сетевом ландшафте (этот процесс детально анализируется в концепции коммуникативного капитализма (Дин, 2017));
— кризис целостности, выражающийся в суверенизации национальных и региональных сегментов информационного общества, когда процессы прямой, неопосредованной коммуникации носят разнотемповый характер в различных регионах и пространствах, дифференцируя группы людей, проживающих на этих территориях;
— кризис глобальной повестки как результат воплощения принципа «разделения мира», приобретающего подчас радикальные формы (противостояние стран с «демократическими режимами» государствам «оси зла»);
— кризис демедиатизации, который находится пока в начальной стадии, но представляет собой весьма сложный процесс. Большинство исследователей склонны трактовать демедиатизацию как противоположность доминирующей тенденции медиатизации, что проявляется в замедлении или «обращении вспять» трансформационных процессов, связанных с присутствием, использованием и влиянием медиа на все сферы человеческой жизни. Данные опроса, представленные в 2021 г. в докладе GlodalWebIndex, фиксируют: представители поколения Z больше других возрастных групп задумываются о переформатировании своих привычек медиапотребления: они стремятся выстроить более «здоровые» отношения с социальными сетями, ограничивая время их использования – 37% опрошенных выразили обеспокоенность тем, сколько времени они тратят на социальные сети (Гуреева, Киреева, 2023: 9).
Прежде чем перейти к эмпирическим проявлениям кризиса международных коммуникаций, необходимо прояснить, как он соотносится с кризисом концепта «власти коммуникаций» и применимости сущствующей теоретико-методологической рамки. Речь идет, по меньшей мере, о серьезной эрозии ранее доминировавшей парадигмы, согласно которой цифровые технологии и сетевые коммуникации обладают универсальной способностью структурировать социальные и политические процессы, включая международные. Перечисленные выше «узлы» фиксируют, почему эта прежняя модель перестала работать.
Кризис международных коммуникаций, напротив, относится к уровню эмпирической реальности – к конкретным сбоям, деформациям и провалам в обмене информацией между акторами международных отношений (дипломатический тупик, информационные войны, фрагментация медиасреды).
Связь между ними имеет двойственный характер. С одной стороны, кризис концепта «власти коммуникаций» обостряет и усугубляет реальный кризис международных коммуникаций: когда у политических элит нет работающей теоретической модели того, как коммуникация должна функционировать в цифровую эпоху, они оказываются дезориентированными, действуют методом проб и ошибок, что усиливает хаос. С другой стороны, эмпирические провалы международной коммуникации (например, невозможность договориться даже по гуманитарным вопросам) служат эмпирическим подтверждением несостоятельности прежнего концепта «власти коммуникаций». Таким образом, оба кризиса находятся в тесной взаимосвязи – взаимоусиливают друг друга, а не существуют параллельно.
Очевидными проявлениями кризиса международных коммуникаций выступают:
— Утрата общего языка и доверия. Данный признак напрямую коррелирует с описанным выше кризисом глобальной повестки и кризисом социальной универсальности: когда разрушены общие ценностные ориентиры и разные сегменты глобального информационного пространства живут в несоотносимых друг с другом смысловых полях, дипломатическая составляющая международных коммуникаций утрачивает общее понимание и даже минимальный консенсус по таким базовым понятиям, как «безопасность», «суверенитет», «вмешательство». Сегодня эти понятия стали размытыми и трактуются исходя из сиюминутной политической выгоды. Доверие между крупнейшими игроками (Россия – Запад, США – Китай) находится на историческом минимуме. Однако кризис международных коммуникаций не ограничивается дипломатическим уровнем: аналогичные процессы фрагментации, утраты доверия и смыслового рассогласования наблюдаются в экономической сфере, научно-техническом сотрудничестве, культурных обменах, где прежние каналы коммуникации также деградируют или политизируются.
— Информационные войны и «разрушение правды» (truth decay). Этот феномен является прямым следствием кризиса целостности информационного пространства и кризиса демедиатизации: цифровая эра не привела к гармонизации коммуникаций, а, напротив, превратила информационное пространство в поле боя между суверенизирующимися сегментами. Целью коммуникации становится не поиск компромисса, а дискредитация оппонента, демонизация его образа и победа в нарративной борьбе. Технологии дезинформации и пропаганды постправды создают параллельные реальности, в которых сторонам просто не о чем говорить, т.к. они исходят не из фактов, а из принципиально разных наборов «интерпретаций фактов».
— Фрагментация информационных потоков. Этот процесс наиболее тесно связан с кризисом целостности и кризисом социальной универсальности: глобализация интернета привела не к созданию глобальной деревни, а к возникновению изолированных «эхо-камер». Разные общества потребляют информацию из различных, часто антагонистичных, источников. Это укрепляет существующие стереотипы и делает общественное мнение внутри стран менее гибким, сужая пространство для маневра дипломатов и усиливая взаимное отчуждение.
Применительно к обоим указанным кризисам классическая дилемма «что первично?» оказывается тупиковой. Более продуктивен иной подход: увидеть в этих двух кризисах симптомы общей, тяжелой болезни – системного, тотального недоверия, которое выступило в роли того самого третьего фактора, обусловившего появление обоих кризисов. Ряд исследователей в связи с неразрешимостью проблемы вводят в лексикон термин «принудительное доверие» – «никто никому не доверяет, но вынужден это делать, так как либо зависим от партнера, либо к этому принуждает третья сторона» (Комлева, 2024: 183). Едва ли не самым очевидным проявлением обеих кризисных ситуаций являются реальное ослабление американского потенциала мягкой силы и переход к более жестким форматам влияния, о чем Дж. Най писал еще в 2018 г. (Nye, 2018).
Примечательно, что данные исследований, проводимых различными научными центрами, показывают устойчивую динамику падения уровня доверия к международным структурам в самых различных социальных слоях. Так, в результате анализа, проведенного шведскими учеными совместно с российскими коллегами из ИМЭМО РАН в конце 2010 гг., объектом которого стали представители элитных страт, было констатировано: из всех институтов глобального управления элиты «в некоторой степени доверяют» только ВОЗ (средний балл – 2.1). В четырех случаях (ООН, Рамочная конвенция ООН об изменении климата, Международный уголовный суд и Интернет-корпорация по присвоению имен и номеров) средняя оценка (1.7–1.8 баллов) близка к уровню «доверия в некоторой степени» (Схолте, Талберг, Верхаген, 2019: 31).
1) Недоверие как «убийца» институтов. Международные институты – это не просто механизмы, а прежде всего сообщества, основанные на доверии. Государства делегируют им часть своих полномочий, веря в то, что правила будут справедливыми и должны применяться одинаково ко всем участникам. Когда это доверие исчезает, институты начинают разлагаться изнутри, что подтверждают наглядные примеры:
Во-первых, Совет Россия – НАТО: с точки зрения России расширение альянса на Восток стало восприниматься как акт глубочайшего недоверия и нарушение «неписанных договоренностей» конца холодной войны. В результате в 2021 г. Совет фактически прекратил свое существование. МИД РФ объявил о закрытии на неопределенный срок постпредства страны при НАТО, и одновременно было объявлено о прекращении деятельности в Москве Военной миссии связи и Информационного бюро альянса4.
Во-вторых, пример с МВФ: развивающиеся страны все чаще отказывают фонду в доверии, усматривая в его программах не столько помощь, сколько инструмент политического давления и навязывания неолиберальных рецептов. Подобное недоверие изначально возникло из-за того, что великие державы перестали воспринимать глобальные институты в качестве честных посредников и стали использовать их как площадки для позиционной борьбы друг с другом, в которой каждая сторона стремится заблокировать своих оппонентов. Кризис институтов превратился в кризис доверия, облеченный в институциональную форму.
2) Недоверие как «убийца» коммуникации. В дипломатической сфере общение должно быть направлено на поиск взаимопонимания, которое предполагает хотя бы минимальную веру в слова и намерения партнера. Когда доверие падает, под сомнение ставится любое заявление: его воспринимают уже не в качестве позиции для обсуждения, а как «пропаганду постправды» или откровенную попытку ввести в заблуждение. Исчезает и так называемая «дипломатия тишины»: закрытые переговоры становятся невозможными, потому что любая уступка будет восприниматься в публичном дискурсе как показатель слабости и трактоваться оппонентами не более как тактический ход. В недипломатических сегментах международных коммуникаций складывается не менее тревожная ситуация: санкционные режимы ограничивают профессиональные контакты, академическая мобильность снижается, культурные обмены замещаются пропагандистскими нарративами. В результате коммуникация все чаще подменяется перформативными действиями, когда стороны вместо переговоров прибегают к санкциям, показательным военным учениям, кибератакам, что только усиливает взаимное недоверие.
В нынешних турбулентных условиях два кризиса, порожденные недоверием, начинают работать в режиме петли самовоспроизводящейся и самоусиливающейся обратной связи, создавая тем самым порочный замкнутый круг. Они переплетаются настолько тесно, что институциональная слабость и коммуникационная несостоятельность взаимно усугубляют друг друга.
Во-первых, институциональный кризис обостряет проблемы коммуникации. Когда Совет Безопасности Ооганизации Объединенных Наций оказывается неспособным принять ответственное решение, конфликтующие стороны перестают видеть в нем полезную площадку и диалог между ними сводится к публичным обвинениям и ультиматумам. Институт, чья неэффективность сама по себе является следствием недоверия, в итоге разбивает культуру переговоров, и образующийся вакуум достаточно быстро заполняют неформальные, а зачастую деструктивные игроки.
Во-вторых, коммуникационный кризис разрушает основы и принципы деятельности институтов. Когда исчезает взаимное доверие, любая институциональная процедура превращается либо в пустую формальность, либо в площадку для взаимных обвинений. Так, заседания Совета Безопасности ООН нередко напоминают не попытку найти компромисс, а демонстрацию перед мировой аудиторией непримиримых позиций противостоящих друг другу сторон. Коммуникация, казалось бы, есть, но она не столько преследует цель согласования интересов, сколько направлена на мобилизацию союзников и дискредитацию оппонентов. То есть формально институт существует, но при этом он не выполняет свою ключевую функцию – функцию медиатора.
Таким образом, системное недоверие выступает в качестве фактора, одновременно активизирующего оба кризисных процесса и образующего петлю обратной связи, вследствие которой эти процессы не только оказываются взаимосвязанными, но и взаимно усиливают друг друга. Тем самым формируется устойчивая структура, в которой высокая степень конфликтности воспроизводится сама собой. Вырваться из этого порочного круга представляется возможным только в том случае, если сторонам удастся сменить угол зрения и вместо того, чтобы концентрироваться только на существующих противоречиях, признать, что оба кризиса имеют общий источник. При этом нельзя не согласиться с тем, что недомолвки и двусмысленность, которые раньше считались тонким дипломатическим инструментом, сегодня работают на дестабилизацию: в условиях тотального недоверия они воспринимаются не как пространство для маневра, а в качестве подготовки к враждебным действиям.
Поскольку реформирование существующих институтов пока не представляется возможным, следует поощрять создание гибких форм сотрудничества под конкретные вызовы. Такие форматы, не обремененные тяжелым наследием политических блокировок и идеологических споров, могут стать местом, где восстанавливаются рабочие отношения. В данном аспекте показателен опыт «нормандского формата» или «астанинской тройки», продемонстрировавших, что гибкая коммуникация между лидерами заинтересованных сторон способна временно замещать парализованные глобальные механизмы. Важно, чтобы такие структуры не воспринимались в качестве альтернативы ООН, а играли роль своего рода «мостиков», удерживающих каналы связи открытыми до тех пор, пока институциональное доверие не удастся восстановить.
Кризис международных институтов и кризис международных коммуникаций стали следствием одной глубинной причины – распада системного доверия в международных отношениях. Именно этот фактор делает институты неэффективными, а коммуникацию – бессмысленной. Оба процесса, изначально порожденные общим стимулом, со временем превратились в самовоспроизводящуюся систему: институциональная слабость способствует отказу от диалога, а деградация коммуникационных механизмов тормозит любые импульсы, направленные на реформы неработоспособных институтов.
Разорвать этот порочный круг представляется возможным только тогда, когда в качестве первостепенной задачи будет признано восстановление доверия. А это потребует отказа от иллюзии, что стратегическую стабильность можно обеспечить через одностороннее доминирование или окончательное ослабление противника. Практика показывает обратное: в условиях ядерного сдерживания и глобальной взаимозависимости безопасность не может быть «асимметричной».
Для этого нужна не только политическая воля, но и огромное терпение, готовность двигаться вперед, пусть малыми шагами, новое дипломатическое мышление, ориентированное не на сиюминутные пропагандистские победы, а на долгосрочное снижение рисков. Возвращение к культуре диалога сегодня наталкивается на мощное инерционное сопротивление – и институциональное, и психологическое. Конфликтующие стороны уже встроили образ «абсолютного врага» в свои внутренние нарративы, и любая уступка на этом фоне выглядит политически опасной. Но история подсказывает: «эпохи беспорядка» рано или поздно сменяются этапами нового институционального строительства. Другой вопрос, что цена промедления исчисляется человеческими жизнями и масштабом глобальной нестабильности.
Будущее глобальной стабильности зависит от того, сумеем ли мы вернуться от логики недоверия к культуре диалога – пусть на первых порах осторожного и прагматичного. В этом смысле преодоление институционального и коммуникационного кризиса становится своего рода экзистенциальным выбором в пользу приоритета политики решения проблем над политикой конфронтации.
1 Лавров С.В. О праве, правах и правилах / МИД РФ. 2021. Июнь, 28. Режим доступа: https://archive.mid.ru/foreign_policy/news/-/asset_publisher/cKNonkJE02Bw/content/id/4801890 (дата обращения: 27.03.2026).
2 Генсек ООН признал, что Совбез в существующем виде не может решить международные проблемы / ТАСС. 2018. Апр., 23. Режим доступа: https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/5149459 (дата обращения: 27.03.2026).
3 Кризис мировой дипломатии: почему перестала работать старая школа? / Ин-т РУССТРАТ. 2021. Июль, 25. Режим доступа: https://russtrat.ru/reports/25-iyulya-2021-0010-5195 (дата обращения: 27.03.2026).
4 Россия приостанавливает работу постпредства при НАТО / ТАСС. 2021. Окт., 18. Режим доступа: https://tass.ru/politika/12690875 (дата обращения: 27.03.2026).
Аватков В.А., Евстафьев Д.Г. Постсоветская Евразия и глобальный институциональный кризис // Россия и современный мир. 2024. № 3 (124). С. 42–58. DOI: 10.31249/rsm/2024.03.03
Громыко А.А. Пандемия и кризис системы международных отношений // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2020. Т. 13. № 5. С. 6–19. DOI: 10.23932/2542-0240-2020-13-5-1
Гуреева А.Н., Киреева П.А. Основные подходы к теоретическому осмыслению процесса демедиатизации современных коммуникаций // Вестн. Томск. гос. ун-та. 2023. № 490. С. 5–15. DOI: 10.17223/15617793/490/1
Дин Д. Коммуникативный капитализм: от несогласия к разделению // Коммуникации. Медиа. Дизайн. 2017. Т. 2. № 3. С. 152–165.
Евстафьев Д.Г. Кризис мира «власти коммуникаций» на фоне глобальных трансформаций // Ученые записки КФУ им. В.И. Вернадского. Филол. науки. 2025. Т. 11 (77). № 1. С. 3–14.
Ивахнюк И.В. Кризис глобальной модели управления миграционными процессами // Век глобализации. 2025. № 2. С. 21–36. DOI: 10.30884/vglob/2025.02.02
Казанцев А.А., Сергеев В.М. Кризис «американоцентричной» глобализации: причины, тенденции, сценарии развития // Вестн. МГИМО-Ун-та. 2020. Т. 13. № 2. С. 40–69. DOI: 10.24833/2071-8160-2020-2-71-40-69
Кастельс М. Власть коммуникации. М.: ИД НИУ ВШЭ, 2020.
Комлева В.В. Кризис доверия международным институтам как фактор усиления влияния России // Россия: общество, политика, история. 2024. № 3 (12). С. 180–193. DOI: 10.56654/ROPI-2024-3(12)-180-193
Почта Ю.М. Кризис западной модели глобализации и социально-политическое развитие Африки: уроки из обострения международных отношений // Вестн. РУДН. Сер.: Политология. 2025. Т. 27. № 4. С. 701–712. DOI: 10.22363/2313-1438-2025-27-4-701-712
Сарматов Б.Э. Кризис международных отношений как результат доктринальных различий внешней политики США и России // Евразия. Эксперт. 2022. № 1–2. С. 34–40. DOI: 10.18254/S271332140019542–3
Схолте Я.А., Талберг Й., Верхаген С. Отношение элит к глобальному управлению. Доклад по результатам опроса элит в рамках программы «Легитимность в глобальном управлении». М.: ИМЭМО РАН, 2019.
Хабермас Ю. Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика. М.: Новое лит. обозрение, 2023.
Nye J.S. (2018) How Sharp Power Threatens Soft Power: The Right and Wrong Ways to Respond to Authoritarian Influence. Foreign Affairs, 24 January. Режим доступа: https://en.iiss.pku.edu.cn/info/1017/1079.htm (дата обращения: 27.03.2026).
Waltz K. (1979) Theory of International Politics. Boston: McGraw-Hill.
Дата поступления в редакцию: 15.05.2026
Дата публикации: 20.06.2026
Gensek OON priznal, chto Sovbez v sushchestvuyushchem vide ne mozhet reshit mezhdunarodnye problem [UN Secretary-General Recognized that the Security Council in its Current Form Cannot Solve International Problems] (2018). TASS, 23 April. Available at: https://tass.ru/mezhdunarodnaya- panorama/5149459 (accessed: 27.03.2026).
Krizis mirovoj diplomatii: pochemu perestala rabotat staraya shkola? [Crisis of World Diplomacy: Why Did the Old School Stop Working?] (2021). Institut RUSSTRAT, 25 July. Available at: https://russtrat. ru/reports/25-iyulya-2021-0010-5195 (accessed: 27.03.2026).
Lavrov S.V. (2021) O prave, pravah i pravilah [On Law, Rights and Rules]. MID RF, 28 June. Available at: https://archive.mid.ru/foreign_policy/news/-/asset_publisher/cKNonkJE02Bw/content/id/4801890 (accessed: 27.03.2026).
Rossiya priostanavlivaet rabotu postpredstva pri NATO [Russia Suspends the Work of Its Permanent Mission to NATO] (2021). TASS, 18 October. Available at: https://tass.ru/politika/12690875 (accessed: 27.03.2026).
Avatkov V.A., Evstafiev D.G. (2024) Postsovetskaya Yevraziya i global’nyy institutsional’nyy krizis [Post-Soviet Eurasia and Global Institutional Crisis]. Rossiya i sovremennyy mir 3 (124): 42–58. DOI: 10.31249/rsm/2024.03.03
Castells M. (2020) Vlast’ kommunikatsii [Communication Power]. Moscow: ID NIU VShE` Publ.
Dean J. (2017) Kommunikativnyy kapitalizm: ot nesoglasiya k razdeleniyu [Communicative Capitalism: From Dissent to Division]. Kommunikatsii. Media. Dizayn 2 (3): 152–165.
Evstafiev D.G. (2025) Krizis mira “vlasti kommunikatsiy” na fone global’nykh transformatsiy [The Crisis of the World of Power Communications in the Era of Global Transformations]. Uchenyye zapiski Krymskogo federal'nogo universiteta imeni V.I. Vernadskogo. Filologicheskiye nauki 11 (1): 3–14.
Gromyko A.A. (2020) Pandemiya i krizis sistemy mezhdunarodnykh otnosheniy [The Pandemic and the Crisis In the System of International Relations]. Kontury global’nykh transformatsiy: politika, ekonomika, pravo 13 (5): 6–19. DOI: 10.23932/2542-0240-2020-13-5-1
Gureeva A.N., Kireeva P.A. (2023) Osnovnyye podkhody k teoreticheskomu osmysleniyu protsessa demediatizatsii sovremennykh kommunikatsiy [Demediatisation in Socio-political Communication between State and Youth: Main Theoretical Approaches]. Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta 490: 5–15. DOI: 10.17223/15617793/490/1
Habermas J. (2023) Novaya strukturnaya transformatsiya publichnoy sfery i deliberativnaya politika [A New Structural Transformation of the Public Sphere and Deliberative Politics]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie Publ.
Ivakhnyuk I.V. (2025) Krizis global′noy modeli upravleniya migratsionnymi protsessami [Crisis of the Global Model of Migration Processes Governance]. Vek globalizatsii 2: 21–36. DOI: 10.30884/ vglob/2025.02.02
Kasantzev A.A., Sergeev V.M. (2020) Krizis “amerikanotsentrichnoy” globalizatsii: prichiny, ten- dentsii, stsenarii razvitiya [The Crisis of “US-centric” Globalization: Causes, Trends and Scenarios of Development]. Vestnik MGIMO-Universiteta 13 (2): 40–69. DOI: 10.24833/2071-8160-2020-2- 71-40-69
Komleva V.V. (2024) Krizis doveriya mezhdunarodnym institutam kak faktor usileniya vliyaniya Rossii [Crisis of Trust in International Institutions as a Factor of Russia’s Increasing Influence]. Rossiya: obshchestvo, politika, istoriya 3 (12): 180–193. DOI: 10.56654/ROPI-2024-3(12)-180-193
Nye J.S. (2018) How Sharp Power Threatens Soft Power: The Right and Wrong Ways to Respond to Authoritarian Influence. Foreign Affairs. 24 January. Available at: https://en.iiss.pku.edu.cn/info/1017/1079. htm (accessed: 27.03.2026).
Pochta Yu.M. (2025) Krizis zapadnoy modeli globalizatsii i sotsial′no-politicheskoye razvitiye Afriki: uroki iz obostreniya mezhdunarodnykh otnosheniy [The Crisis of the Western Model of Globalization and the Socio-Political Development of Africa: Lessons from the Aggravation of International Relations]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Politologiya 27 (4): 701–712. DOI: 10.22363/2313- 1438-2025-27-4-701-712
Sarmatov B.E. (2022) Krizis mezhdunarodnykh otnosheniy kak rezul′tat doktrinal’nykh razlichiy vneshney politiki SShA i Rossii [International Crisis as a Result of Doctrinal Differences between the US and Russian Foreign Policies]. Yevraziya. Ekspert 1–2: 34–40. DOI: 10.18254/S271332140019542–3
Scholte J.A., Tallberg J., Verhaegen S. (2019) Otnosheniye elit k global’nomu upravleniyu. Doklad po rezul'tatam oprosa elit v ramkakh programmy “Legitimnost’ v global’nom upravlenii” [Elite Attitudes Toward Global Governance: A Report of Summary Findings from the LegGov Elite Survey]. Moscow: Institute of World Economy and International Relations Publ.
Waltz K. (1979) Theory of International Politics. Boston: McGraw-Hill.
